Главная > О Маршаке

"Живой журнал"
Публикуется с любезного разрешения автора.

Лия Ковалева

Бесценные уроки

Как часто эти найденные строки
Для нас хранят бесценные уроки...

Шекспир. Сонет 77.

Говорят, что любимого поэта не обязательно знать лично. Может быть, поистине слово поэта - это его дело. Но знать лично Самуила Яковлевича было огромной радостью.

Александр Твардовский
(из "Литературной газеты" от 7 июля 1964 г. - из некролога).


Мне эта радость выпала на долю. К сожалению, очень поздно - за полгода до смерти Маршака. Но пронесла я эту радость через всю жизнь.

В 1963 г. в городе Ленинграде решили на радио начать цикл передач под названием "Мы за прекрасное". Эти передачи должны были готовить старшеклассники - конечно, с участием учителей, редакторов радио и - если понадобится - актеров...

В моем классе совсем недавно беседовали о Шекспире и, конечно, читали его произведения вслух... Занимались мы Шекспиром ровно в четыре раза дольше, чем полагалось по программе, ибо в 1964 г. готовились отмечать четырехсотлетие со дня рождения Шекспира. (По одному лишнему уроку на столетие!)

И любители изящной словесности - а их в классе было немало - не только обсуждали произведения Шекспира, но с упоением читали и сцены из пьес - часто по ролям, - и сонеты. И с радостью учили наизусть полюбившиеся строки из пьес и - в особенности - сонеты! Хотя это происходило в те годы, когда физики были в почете, а лирики в загоне (начало шестидесятых!) - кружковцы знали и тех поэтов, которых не было в программе - стихи Цветаевой, Ахматовой, Мандельштама, Пастернака звучали у нас часто.

И вот - сонеты Шекспира... Да, другая эпоха, другая манера - но, как сказал Маршак,

Пускай поэт, покинув старый дом,
Заговорит на языке другом,
В другие дни, в другом краю планеты...

И он заговорил "на языке другом" в нашей радиопередаче.

Работали над текстами и над биографией Шекспира ребята много и очень серьезно, знали и о современниках поэта, и о его предшественниках, цитировали их мнения о Шекспире и о сонетах, в которых "он открыл свое сердце"... Прочли разные переводы сонетов. Знали, что Маршака иногда упрекали в неточности. Но для нас было бесспорно то, что переводы Маршака действительно стали фактом русской поэзии.

Мы решили позвонить Маршаку. Я представилась, рассказала о нашем замысле и изложила просьбу - ответить на три вопроса - Самуил Яковлевич, разумеется, согласился удовлетворить наше любопытство, и вскоре мы получили от него письмо. Воспроизвожу его почти полностью:

Москва, к-64
Чкаловская улица 14/16
Кв. 113

Дорогая Лия Евсеевна и ребята!

Я очень рад, что вы взяли темой для радиопередачи сонеты Шекспира.

Правда, вполне оценить сонеты способен только человек, накопивший жизненный опыт и опыт чувств. Но многое в них может быть и для юного человека той звездой, "которою моряк определяет место в океане". Да и в деле воспитания литературного вкуса сонеты могут оказать неоценимую помощь <...>

Я взялся за переводы сонетов, потому что давно любил их, а в последние годы особенно остро почувствовал, что они гораздо более современны, чем очень многие стихи, написанные значительно позднее.

Прежние переводы (князя Мамуны, Модеста Чайковского и других) плохи, неуклюжи, а главное - не поэтичны. Перевод стихов хорош только тогда, когда он не только точен, но и становится фактом поэзии того языка, на который стихи переведены.

Между сонетами и драматургией Шекспира, несомненно, есть общее. На мой взгляд, больше всего общего у сонетов с Гамлетом" <...>

(Полный текст письма опубликован в последнем томе сочинений Маршака) ...В письме было также и приглашение навестить Самуила Яковлевича, если я окажусь в Москве, и дан был номер телефона...

И я, разумеется, оказалась в Москве в начале января 1964 г., позвонила по телефону и была любезно приглашена в гости.

Меня встретил сухонький, маленький человек с живыми манерами - встретил очень тепло, и беседа наша шла непринужденно. Он много рассказывал мне о своей жизни в Ленинграде, о том, как создавалось издательство "Детская литература", о молодых детских (и не только) писателях - Пантелееве, Хармсе и других, о литературной жизни Ленинграда в двадцатые и тридцатые годы... Видимо, давно уже ему не приходилось предаваться воспоминаниям об этом прекрасном периоде его жизни, и он говорил увлеченно, хотя все время рассказ его прерывался кашлем (у него была эмфизема легких). Он расспрашивал и меня о моей жизни, об учениках, - ему было интересно все. Грусть заволокла его лицо, когда он говорил о судьбе своих коллег - о Тамаре Габбе и других прекрасных литераторах, ставших жертвами сталинских репрессий. - Я не знаю, почему я уцелел, - говорил он с болью и недоумением, - я должен был разделить их судьбу... Но так вышло - я уехал в Москву и каким-то чудом избежал этой участи...

А потом пошли стихи. Он читал их очень много, его речь то и дело прерывал кашель, и я несколько раз поднималась, чтобы уйти - было ясно, что ему тяжело это напряжение, - тяжело - но всласть!.. К счастью, наши вкусы в основном совпадали, и нередко я продолжала начатые им строчки. Знал он бесконечное количество стихов и читал их свободно и вдохновенно...

Но вот встреча закончилась. Я встаю... Рукопожатие - и ухожу, унося с собою образ этого обаятельного человека, искрометного собеседника, открытого, увлеченного, талантливого...

Жизнь в Ленинграде шла дальше. Наша передача о сонетах Шекспира прошла с большим успехом, и мы хотели поделиться им с Самуилом Яковлевичем... Нам сделали для него звуковую пленку - очень хорошую! - и послали ее в Москву... Увы! - у Маршака был не в порядке магнитофон, и он так и не послушал ее, хотя собирался, хотел... Но было уже не до того. Он был очень, очень болен! Несколько писем я от него получила, и думала, что вряд ли судьба пошлет мне еще одну встречу с ним...

Послала!

Была я в конце марта на семинаре в Москве, звонила ему - телефон не отвечал, тогда послала открытку... И через два дня прозвучал звонок от его секретаря о том, что он в санатории в Барвихе, что очень хочет повидаться, что оформлен уже пропуск для меня (санаторий-то был правительственный!). И я еду в Барвиху.

Он еще похудел и как будто уменьшился ростом, кашель еще сильнее мучает его, он почти не видит - но говорит так же увлеченно и живо...

-Что же у вас там делается, голубчик, поэты поэта сажают? - говорит он с укоризной. (Укоризна относится не ко мне, а к моему городу.)

Сам он сделал все возможное, чтобы помочь Бродскому, второй суд над которым проходил в Ленинграде в марте 1964 г. Дал высокую оценку и его переводам, и его стихам. Но несмотря на это, несмотря на свидетельства такого же рода Чуковского, Эткинда и других признанных поэтов, переводчиков и литературоведов поэта осудили "за тунеядство" и выслали (литературную деятельность судья Савельева не считала трудом!)...

Приговор был самой "свежей" и печальной новостью. Я рассказала ему о том, что знала сама, о травле поэта, в которой, увы, участвовали и некоторые ленинградские литераторы, о безграмотных вопросах судьи, которая полюбопытствовала, в частности, где же Бродский учился на поэта, и получила достойный ответ: "На поэтов не учатся, это от бога"... О записях Фриды Вигдоровой, которые она вела на суде, и о запрещении судьи что-либо записывать (а ведь суд был, во всяком случае считался, открытым!) О многом мы говорили с ним в этот день... Его волновало и возмущало то же, что волновало меня и всех нас - беззаконие, безграмотность судей, предательство многих литераторов, самоуправство власть имущих...

И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока.

Шекспир, сонет 66.

О Шекспире мы в тот раз не упоминали... Я поняла, что ему так и не удалось послушать нашу передачу... Да и такие шекспировские страсти разыгрывались в реальной жизни! Под угрозой было все, что нам было дорого.

Как и в первый раз, он долго не отпускал меня. Я с болью душевной слушала его нескончаемый кашель, а потом он пошел провожать меня по коридорам санатория, в своей обычной галантной манере поддерживая за локоток...

В Ленинграде я получила от него еще два письмеца, и, конечно, ответила... Ему обещали сделать операцию - он надеялся, что вернется зрение, но тяжелейшая эмфизема легких сделала это невозможным...

14-го мая он написал мне: "Сердечно благодарю вас за милое письмо. Но в ответ Вам могу написать всего несколько строк. Я почти ничего не вижу, а сочиняю только устно, как Гомер. В ближайшее время еду в Крым, чтобы набраться сил для предстоящей операции...".

Но поездка эта не состоялась. 4-го июля его не стало.

Я знаю, что месяцы, прошедшие под знаком общения с Самуилом Яковлевичем, оставили след не только в моей душе. Талантливые люди влияют и на ход жизни, и на строй души тех, с кем они встречаются, и это влияние расходится волнами все шире и шире...

Он подарил мне свою книгу с дарственной надписью. Он считал, что литературе нужны талантливые читатели так же, как и талантливые писатели. И мне казалось, что эта мысль обращена прямо ко мне и к моим коллегам - преподавателям литературы. Тому ли мы учим? Ставим ли мы перед собою именно эту великую цель? Воспитываем ли мы талантливых читателей - или школяров, накопивших некоторое количество знаний, которые выветрятся после экзаменов, но так и не научившихся читать, наслаждаться, чувствовать искусство, тянуться к талантливым произведениям?

Книжка "Талант читателя", которая вышла в Москве в 1967 г., - результат этих раздумий, источником которых в большой степени были беседы с Самуилом Яковлевичем. И ученики мои остались поклонниками Самуила Яковлевича. Их, как и меня, поддерживала в жизни поэзия - и сонеты Шекспира в частности...

Некоторые занялись всерьез переводами. А Володя Щитинский, участвовавший в нашей передаче, увлекся линогравюрами - и проиллюстрировал все 154 сонета Шекспира! У него ушло на это 4 года - четыре трудных студенческих года, но дело это он завершил...

Как часто эти найденные строки
Для нас хранят бесценные уроки!

Система Orphus
При использовании материалов обязательна
активная ссылка на сайт http://s-marshak.ru/
Яндекс.Метрика